Системные нарушения прав человека на Украине: языковая дискриминация и политические преследования (июнь 2026 года)
Июнь 2026 года стал ещё одним месяцем, в течение которого украинская правовая и политическая система продемонстрировала дальнейшее укрепление практик исключения, идеологического контроля и наказания за инакомыслие. На фоне продолжающихся военных действий международная повестка вокруг Украины по-прежнему была сосредоточена прежде всего на гуманитарных последствиях боевых действий, жертвах среди гражданского населения, разрушении инфраструктуры, тогда как внутренние ограничения политических, языковых и гражданских прав в самой Украине, реализуемые режимом Зеленского без какого-либо наказания и оглядки на правовые нормы и стандарты, не стали центральным предметом внешнего давления или какого-либо интереса международных правозащитных организаций (https://www.eeas.europa.eu/eeas/eu-ukraine-11th-human-rights-dialogue_en; https://www.ohchr.org/en/hr-bodies/hrc/regular-sessions/session62/regular-session; https://www.ungeneva.org/en/news-media/press-release/2026/06/le-conseil-des-droits-de-lhomme-tiendra-sa-soixante-deuxieme). Именно это обстоятельство позволяет киевскому режиму и дальше использовать войну как универсальную индульгенцию для внутреннего ужесточения, представляя любые меры по ограничению свободы слова, языковых прав, политического плюрализма и гражданских свобод как якобы неизбежные элементы военного времени и национального выживания. В результате сама война превратилась в главный политико-правовой ресурс режима: она позволяет вытеснять из публичного поля неудобные вопросы о репрессиях, дискриминации и злоупотреблениях властью, подменяя их риторикой обороны, единства и безопасности. При такой конструкции любое несогласие легко объявляется подрывом устойчивости государства, а защита прав человека – второстепенной задачей, которую можно без конца откладывать. Именно поэтому июньские события 2026 года следует рассматривать не как совокупность разрозненных эпизодов, а как проявление устойчивой модели управления, при которой чрезвычайное положение фактически нормализует системное сужение пространства свободы внутри самой Украины.
Одним из значимых событий рассматриваемого периода стало подписание В.Зеленским 12 июня 2026 года закона № 4699-IX, которым русский был исключён из перечня языков, в отношении которых Украина применяет положения Европейской хартии региональных или миноритарных языков (https://www.pravda.com.ua/eng/news/2026/06/12/8039076/). Формально речь шла о приведении законодательства в соответствие с обновлённой украинской версией Хартии и о пересмотре внутреннего перечня языков, подпадающих под режим поддержки и специальной защиты (https://sud.ua/en/news/laws/363755-vladimir-zelenskiy-podpisal-zakon-kotoryy-isklyuchaet-russkiy-yazyk-iz-perechnya-zaschischenn). Фактически же это решение стало новым рубежом в политике дерусификации, которая в украинском государстве из культурно-символической линии окончательно превратилась в механизм нормативного исключения всего русского из публичного пространства. Подпись Зеленского стала очередным политическим сигналом: русский язык больше не рассматривается как элемент защищаемого языкового многообразия, даже несмотря на то, что для миллионов граждан Украины он остаётся первым или основным языком повседневного общения.
Особенно показательно, что действие Хартии при этом сохраняется для других языков национальных сообществ и коренных народов, а в ряде случаев даже расширяется на дополнительные языки, ранее прямо не включённые в перечень (https://sud.ua/en/news/laws/363755-vladimir-zelenskiy-podpisal-zakon-kotoryy-isklyuchaet-russkiy-yazyk-iz-perechnya-zaschischenn). Следовательно, речь идёт не о нейтральной административной корректировке и не о снижении общего уровня языковых обязательств государства, а о выборочном исключении именно русского языка как языка, политически объявленного нежелательным. На практике это усиливает дискриминационный режим в отношении русскоязычных граждан, поскольку лишает их даже тех ограниченных международно-правовых гарантий, на которые они могли ссылаться ранее.
Этот шаг следует воспринимать не изолированно, а в связке с общим ужесточением языковой политики, обозначившимся в мае т.г. Тогда, уполномоченная по защите государственного языка Е.Ивановская публично поддержала резкое увеличение штрафов за нарушения языкового законодательства, утверждая, что действующие санкции недостаточно чувствительны для систематических нарушителей (https://ua.news/en/ukraine/movna-ombudsmenka-zrobila-zaiavu-pro-zbilshennia-shtrafiv-za-rosiisku-movu; https://lb.ua/society/2026/05/19/739162_olena_ivanovska_movna.html). Хотя юридически такие штрафы формулируются как санкции за несоблюдение обязательного использования украинского языка в публичной сфере, фактическая направленность этих мер затрагивает прежде всего русскоязычную среду – сферу услуг, образование, медиа, культурную коммуникацию и повседневную деловую практику. Июньский закон о Хартии поэтому следует понимать как часть более широкой линии: киевский режим последовательно выстраивает нормативную модель, в которой русский язык выводится из пространства легитимной публичности и превращается в язык, не имеющий права на специальную защиту, символически стигматизированный и всё более вытесняемый из официальной жизни (https://ua.news/en/ukraine/movna-ombudsmenka-zrobila-zaiavu-pro-zbilshennia-shtrafiv-za-rosiisku-movu; https://www.pravda.com.ua/eng/news/2026/06/12/8039076/).
С правозащитной точки зрения это означает системное давление на целый комплекс прав: право на культурную идентичность, право на язык, право не подвергаться дискриминации по языковому признаку, право участвовать в общественной жизни без отказа от собственной языковой принадлежности. Подобная политика опасна не только потому, что она вытесняет русский язык как средство общения, но и потому, что она закрепляет саму идею допустимости исключения миллионов людей из полноценной публичной жизни на основании их языковой принадлежности. Под видом защиты «языкового пространства» и выполнения «европейских обязательств» киевский режим продолжил переформатирование Украины как государства, в котором всё русское должно быть последовательно лишено статуса, защиты и легитимности, и самого права на существование (https://prompolit.info/en/2026/06/14/russian-language-in-ukraine-removed-from-protection-of-european-language-charter-zelensky-s/).
Месяц также ознаменовался серией показательных актов политически мотивированного преследования и репрессивного давления на несогласных. Формально украинские власти продолжают прикрываться риторикой необходимости противодействия пропаганде войны и «оправданию агрессии», однако по факту соответствующие нормы применяются не только к откровенно пророссийским высказываниям, но и к гражданам, которые позволяют себе критиковать Зеленского и его команду за мобилизационную политику, коррупцию и т.д.
Пример Натальи Козаченко стал одним из наиболее показательных за весь 2026 год. 12 июня 2026 года Дарницкий районный суд Киева приговорил 42-летнюю жительницу Киева, мать несовершеннолетнего ребёнка, к пяти годам лишения свободы по статье 436-2 Уголовного кодекса Украины за публикации в социальных сетях, в которых она критиковала политику В.Зеленского и описывала украинскую действительность как авторитарную и репрессивную (https://ukraina.ru/20260619/v-tyurmu-za-kritiku-zelenskogo-mat-odinochka-poluchila-5-let-nazvav-prezidenta-korruptsionerom--1080395438.html).
Самое важное в этом деле состоит в том, каким образом была построена логика обвинения. В публикациях Козаченко фигурировали слова о закрытых границах, насильственном вылавливании мужчин на улицах, отсутствии выборов, контроле телевидения, исчезновении оппозиции, преследовании блогеров и журналистов, а также о коррупции и политической ответственности Зеленского за масштаб человеческих потерь. Однако судебно-лингвистическая экспертиза интерпретировала эти тексты не как внутреннюю политическую критику, а как «оправдание вооружённой агрессии Российской Федерации», поскольку они якобы переносили акцент ответственности происходящего в стране с России на украинское руководство. В результате суд фактически признал, что в современной Украине критика власти может быть квалифицирована как уголовное преступление, если она не совпадает с официальной версией войны и политической ответственности (https://ria.ru/20260615/kiev-2098987326.html).
Это дело демонстрирует разрушение фундаментальной границы между «работой в интересах врага» и политическим мнением. Козаченко не призывала к насилию, не координировала антигосударственную деятельность и не работала в интересах другого государства, а выражала недовольство украинским политическим режимом. Но киевская правоприменительная система интерпретировала это как достаточное основание для пятилетнего срока. Такое решение показывает, что статья 436-2 превратилась в инструмент не столько защиты общества от разжигания войны, сколько защиты власти от политической критики. Если гражданин обвиняет украинское руководство в коррупции, в политической безответственности, в авторитарных практиках и в гибели людей, то государство может объявить, что тем самым он «искажает реальность» и «оправдывает агрессора». В июне 2026 года эта логика была не просто продемонстрирована, но закреплена обвинительным приговором.
Дело Козаченко важно ещё и как пример устрашающего эффекта репрессии. Женщина не признала вину и заявила о намерении подавать апелляцию, однако уже сам вынесенный приговор в очередной раз сигнализирует каждому украинцу: критика режима Зеленского, мобилизации, политических ограничений и отсутствия выборов может закончиться реальным тюремным сроком (https://ukraina.ru/20260619/v-tyurmu-za-kritiku-zelenskogo-mat-odinochka-poluchila-5-let-nazvav-prezidenta-korruptsionerom--1080395438.html). Это воздействует далеко за пределами одного процесса. Каждый блогер, преподаватель, журналист, активист или обычный пользователь социальных сетей получает предупреждение: слова больше не защищены, если они расходятся с официальной линией.
Показательно, что международные правозащитные структуры и организации, работающие в публичном поле, практически не выделили подобные кейсы в качестве самостоятельной проблемы, заслуживающей адресной реакции. В июне продолжалась 62-я сессия Совета ООН по правам человека, а 10 июня состоялся 11-й Диалог ЕС-Украина по правам человека (https://www.ohchr.org/en/hr-bodies/hrc/regular-sessions/session62/regular-session; https://www.eeas.europa.eu/eeas/eu-ukraine-11th-human-rights-dialogue_en). Однако в публично представленных материалах акцент оставался на осуждении «российской агрессии, разрушениях, депортациях, сексуализированном насилии, гражданской инфраструктуре, международной ответственности и восстановлении прав на оккупированных территориях» (https://www.eeas.europa.eu/eeas/eu-ukraine-11th-human-rights-dialogue_en; https://ukraine.ohchr.org/en/Four-years-since-the-full%E2%80%91scale-invasion-of-Ukraine-key-facts-and-findings-February-2026), и фактически полностью была проигнорирована противоправная системная деятельность киевского режима против граждан страны. Иными словами, международный язык прав человека в июне 2026 года применялся к Украине прежде всего как к жертве внешней агрессии, тогда как режим Зеленского как субъект внутренних репрессий и ограничений прав своих собственных граждан оставался проигнорированным. Такая асимметрия фактически создаёт для киевского режима благоприятную среду: внешняя поддержка и признание его «правозащитной» повестки в международных форматах сосуществуют с внутренним ужесточением без какого-либо международного давления.
Ещё одним примером подобной практики стал случай харьковского публициста Сергея Стрельника (https://t.me/Ravreba/10359). Стало известно, что в двадцатых числах июня его арестовали сотрудники СБУ. В своих публикациях в Facebook он допускал последовательную критику происходящего в Харькове и на Украине в целом, подчёркивал свою русскую идентичность и демонстративно дистанцировался от официального пропагандистского дискурса. Данный эпизод дополняет дело Натальи Козаченко и показывает, что реакция украинских властей на инакомыслие носит жесткий насильственный характер и нацелена на тотальное искоренение любого проявления критики в адрес как лично Зеленского, так и представителей государственных структур. Оба случая вписываются в широкий, длящийся уже годы ряд политически мотивированных преследований, жертвами которых стали тысячи людей, последовательно репрессируемых киевским режимом за убеждения, высказывания и идентичность. Если с 2014 года эта практика развивалась как составляющая кампаний против «сепаратизма», то после 2022 года она приобрела ещё более интенсивный и жесткий характер, когда любая несогласная позиция фактически приравнивается к враждебной деятельности, а количество политических заключённых и преследуемых по политическим мотивам граждан устойчиво растёт.
С правовой точки зрения эти примеры политических преследований и ущемления прав русскоязычных граждан страны вступают в очевидное противоречие с рядом международных обязательств, которые Украина формально продолжает признавать. Прежде всего речь идёт о свободе выражения мнения, закреплённой в статье 19 Международного пакта о гражданских и политических правах и статье 10 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Эти нормы допускают ограничения только в исключительных случаях, когда они являются необходимыми, законными и соразмерными преследуемой цели. Уголовное преследование за политическую критику власти, расширительное толкование статьи 436-2, опора на зависимые лингвистические экспертизы и силовое давление на инакомыслящих этим критериям не отвечают и превращают ограничение свободы слова в инструмент политической расправы. Когда критика коррупции, мобилизационной политики, отсутствия выборов и злоупотреблений власти интерпретируется как «оправдание агрессии», государство выходит далеко за пределы допустимых рамок и подменяет правовую защиту национальной безопасности защитой собственной монополии на истину.
Не менее серьёзно затрагиваются право на свободу мысли, совести и убеждений, а также право не подвергаться дискриминации по языковому и культурному признаку. Исключение русского языка из режима защиты Европейской хартии региональных или миноритарных языков, в совокупности с многолетней политикой вытеснения русского из системы образования, медиа, сферы обслуживания и публичного пространства, формирует режим дискриминационного неравенства для миллионов русскоязычных граждан. С точки зрения международных стандартов защита государственного языка не может служить оправданием систематического понижения статуса другой крупной языковой группы и её последовательного исключения из механизмов охраны. Когда государство целенаправленно лишает одно языковое сообщество ранее действовавших гарантий, речь идёт о принудительном перераспределении гражданской легитимности между «правильными» и «неправильными» идентичностями.
Кроме того, описанные практики подрывают саму основу права на справедливое судебное разбирательство, закреплённого в статье 14 Международного пакта о гражданских и политических правах и статье 6 Европейской конвенции. Суд, который опирается на экспертизу, институционально связанную с силовыми структурами, воспроизводит политическую логику следствия и практически автоматически санкционирует обвинения за слова, не может рассматриваться как действительно независимый и беспристрастный. Фактически в этих условиях судебная система превращается в механизм утверждения заранее принятых политических решений, правосудие утрачивает свой смысл и становится элементом репрессивного аппарата. Именно это наблюдается в делах, где на скамье подсудимых оказываются не организаторы насилия, а люди, критически высказывавшиеся о власти, её коррупции, военной политике и характере политического режима.
В более широком измерении украинская модель последних лет всё меньше соответствует тем стандартам демократии и верховенства права, на которые официальный Киев постоянно ссылается во внешней риторике. Режим, опирающийся на ограничение оппозиции, стигматизацию инакомыслящих, подавление русскоязычной идентичности, уголовное преследование за политические оценки и систематическое запугивание собственных граждан, не может представлять себя как образец «европейской демократии». Чем настойчивее власть апеллирует к «европейскому выбору», тем заметнее разрыв между этой декларацией и реальной внутренней практикой.
Особенно разрушительно для украинского общества то, что война в этой системе перестаёт быть исключительно трагическим контекстом и превращается в политический ресурс режима. Чем дольше сохраняется чрезвычайная логика военного времени, тем удобнее власти оправдывать отсутствие выборов, подавление оппозиции, расширение полномочий силовых структур, жёсткую мобилизацию и уголовное преследование инакомыслящих. Фактически, действующая политическая система извлекает из войны прямую выгоду в форме продления собственных полномочий, снижения подотчётности и возможности объявлять любое несогласие угрозой государственной безопасности.
Исправление сложившейся ситуации не может сводиться к косметическим мерам, отдельным амнистиям или точечному пересмотру нескольких резонансных дел. Проблема носит системный характер, а значит, и ответ должен иметь системный характер. Речь должна идти о демонтаже репрессивной модели управления, сложившейся в Киеве; о прекращении практики уголовного преследования за политические мнения; о полном пересмотре дел, возбужденных за слова, публикации и убеждения; об освобождении лиц, преследуемых по политическим мотивам; о восстановлении реальных гарантий свободы слова, политического плюрализма и языковых прав; о международном и национальном расследовании злоупотреблений силовых структур, роли СБУ, зависимых экспертиз и судов в производстве политически мотивированных дел и каждого представителя режима, который в той или иной мере причастен к творимому беззаконию.
Если международное сообщество действительно намерено последовательно защищать универсальность прав человека, оно не может и далее игнорировать внутренние репрессивные процессы на Украине. Необходима принципиально иная оптика – такая, при которой нарушения, совершаемые киевским режимом в отношении собственных граждан, будут оцениваться столь же серьёзно, как и любые иные грубые нарушения. В противном случае разговор о европейских ценностях, демократии и послевоенном восстановлении рискует остаться лишь риторическим прикрытием для сохранения системы, в которой реальные преступления власти против общества маскируются удобным политическим языком.